Сегодня, когда рекламируют обучение английской фонетике, рассказывают про нейросети, обратную связь, магические электронные учебники и вот это все. Но сколько ни обновляй технологии, работа с фонетикой — как работа с мышцами в тренажерном зале — будет эффективной, только если посвящаешь ей время, усилия и собственное тело.
… Сижу за полировкой сайта english.volsu.ru, и на меня из компьютера выпадают старые папки, фотки, картинки, записки. Вот, навеяло. Черно-белая фотография: лингафонный кабинет ВолГУ, студенты немецкого отделения РГФ сидят, нас года на 3 старше, грызут практику немецкого.
Английскую фонетику (да и грамматику тоже) мы в прошлом веке изучали вот как на этой фотке, в деревянных будках с бобинными магнитофонами и гарнитурой. Нормальным таким себе аудио-лингвальным методом. Первые 3-4 месяца никакого тебе вольного «коммуникатива» и разного бла-бла про «what it means to be a friend», пока не научишься «this-is-the» нормально выговаривать. Только дрилл, только хардкор.
Первые полгода первого курса на отделении романо-германской филологии — жесткий и жестокий вводно-коррективный курс. Бобину с записью, учебник Матюшкиной-Герке в зубы и вперед в лингафонку, дриллить: «Where are my glasses? On your nose, yes! Aaahhh-eeeehhhh-ooohhhh-uuhhh. Be-be-be, fe-fe-fe, the-the-the». И только позже нам уже разрешалось выучить и блистать скорострельно: «Betty Botter bought some butter. Peter Piper picked a peck of pickled pepper…»
Обучение произношению в советском вузе — это прежде всего сознательный подход: через понимание, где образуется звук в русском, а где в английском (британском, конечно, варианте). Масса фонетической теории для вчерашнего школьника — будто адовы заклинания: аспирация, ассимиляция, редукция, палатализация. Согласные межзубные, смычные, взрывные, губно-губные… Гласные переднеязычные, заднеязычные, среднего подъема, высокого… Казалось, выучить, или хотя бы понять это просто невозможно! К тому же, в учебнике вся теория на русском, а лекции по фонетике нам давали на английском, и отвечать на занятиях про классификации звуков тоже надо было на английском.
К слову сказать, я разобралась в системе окончательно только через пару лет после выпуска, когда пришлось этот же курс вести уже своим студентам. Вот тогда понимаешь, насколько красиво и тонко все разработали эти замечательные фонетисты, авторы методики и учебника по обучению произношению.
Еще одна «пытка» ВКК: диктанты и тесты на транскрибирование. После каждого юнита нам давали карточки, отпечатанные на машинке, с десятком слов из учебника — нужно было написать транскрипцию или спеллинг по транскрипции, ну и вдобавок какой-нибудь теорвопрос кратенько осветить с примерами. Чтобы написать такой тест, нужно было вызубрить правила чтения в конце каждого раздела, и с каждым разделом их становилось все больше и больше…
Одновременно с постановкой отдельных звуков и звуков в потоке речи начинается борьба за интонирование. Бесконечные тонограммы, тоногруппы — «ноты» устной речи. Рисовали их километрами, ошибались (плакали, кололись, но продолжали есть этот кактус). Интонацию изображали черточками, дугами и точками: падение или подъем в конце, ударные и безударные слова.
Аудио-лингвальный метод предполагает бесконечное повторение за образцами (shadowing). У нас в качестве образца — записи диктора, какой-то очень взрослой дамы, которую мы звали «бабушка»: «Упражнение номер пятнадцать. Диалог…». Этот голос не забыть никогда! У перваков «бабушку послушать» означало пойти в лингафонный кабинет тренировать фонетику, часика на два.
В СССР звуковые приложения к вузовским учебникам часто записывали не иностранцы-носители языка, а ведущие советские преподаватели-фонетисты МГУ или ЛГУ. Возможно, на пленке у нас был кто-то из соавторов классического фундаментального учебника для I курса филологических факультетов («A Course of English. First Year»), который Тамара Ивановна Матюшкина-Герке (1897–1952) написала в соавторстве с целым коллективом лингвистов (С. П. Балашовой, Н. Н. Броссе и другими) строгой фонетической школы Санкт-Петербургского (Ленинградского) государственного университета.
Домашку на первом курсе мы делали, можно сказать, как в продленке: в 14-30 пары закончились и топаешь в лингафонку. У всех были книжечки специальные, тетрадку пополам резали, в ней лаборанты лингафонного кабинета записывали, когда ты пришел, когда ушел, и расписывались. Книжечку надо было раз в неделю предъявить ведущему преподавателю. В лаборантском кабинете при лингафонке выдавали бобины, как в читальном зале, «Лондонский лингафонный курс», и еще одну — себя записывать.
Англичане садились в один ряд, немцы в другой, и начиналась cacophony, кто кого перекричит: ‘Die bienen fliiiiiegen!» «Nooo-ra-Noooo-ra!». Про пчелок мы потом тоже кричали, уже на втором курсе.
А ночами снилась Нора и Марк Твен в Дижоне. «You are not half so angry as the American whom I put off the train at Dijon», he said (это уже из учебника В.Д. Аракина, еще одной легенды отечественного иняза). Сейчас меня разбуди — воспроизведу весь текст с правильной интонацией.
На втором курсе фонетика никуда не делась, только усложнилась за счет британского учебника Энн Бейкер «Ship or Sheep?», пособия «Better English Pronunciation» от J. D. O’Connor и его же сборника бесконечных диалогов «Phonetic Drill Reader», которые мы весь год учили наизусть. Весь материал состоял из коротких, естественных разговорных сценок, которые помогали отрабатывать слитность речи и интонацию. Их нужно было постоянно «сдавать» на оценку, а преподаватели у нас были строгие, и можно было месяцами ходить с одним диалогом или целой связкой фонетических «долгов», пока не примут с отметкой «passable». Преувеличиваю, конечно, нам студентам это так казалось.
Ну и отработка Лондонского лингафонного курса с выходом на ежегодный фонетический конкурс с прикольными сценками — ’twas a must! Судьи были строги: шаг в сторону от предписанной интонации — минус балл! Оригинальный «Лондонский лингафонный курс» (London Lingaphone Course), издававшийся в СССР и Великобритании в 1970–1980-х годах, хоть и кажется сейчас наивным и даже забавным, до сих пор ценится за эталонный британский акцент (Received Pronunciation) и живые, неадаптированные диалоги с прекрасной интонацией.
Этот мемуар я пишу вовсе не затем, чтобы поностальгиновать и поворчать, что раньше было «уууу», а теперь «бееее». Методы и подходы к обучению иностранным языкам были другие, и я не могу сказать, были они хуже или лучше нынешних. Они были обусловлены тогдашней ситуацией: ограниченный доступ к аудиотекстам, мало аутентичной литературы, самодисциплина, строгие рамки и высокие требования к результатам. На нас, кто действительно учился, это cработало.
Были и другие варианты обучения, на неязыковых факультетах в основном применялся переводной метод и чтение литературы на иностранном языке. Модным стал интенсив, например, по Китайгородской, который тестировали на историках нашего потока. Позже на курсах повышения квалификации нас учили его использовать, подробно разбирали структуру и приемы. Меня этот метод бесил ужасно, а люди выучились (кому надо было) и до сих пор отлично шпарят, хоть и с ошибками, зато вполне свободно.
Это я к тому, что, если «кому надо», он, наверное, в любых условиях и с любым подходом/методом справится.
Сейчас я не фанат «экстремального спорта» в обучении языкам 😏. Возможно, лучше все же учить язык на основе детального needs analysis, и именно тем способом, который больше всего подходит к цели и срокам обучения. Да и характер/темперамент/cultural background обучаемого тоже хорошо бы учитывать при этом, по возможности. В академическом контексте, кстати, тоже…
